На столике – раскрытый журнал. Перелистал. Чьи-то стихи:

На зыбких клавишах звучат шаги Весны:

Вся в струнных шорохах, вся в завитушках трелей, – Идёт, – и на пути синеют травы-сны

И влажный снег с ветвей роняют ели.

У талой лужицы грустит влюблённый гном,

Ручьи звенят, сплетаясь в сложной фуге, – И дятел на сосне, как мерный метроном,

Считая такт, тоскует о подруге.

– Бессмыслица: разве клавиши затем, чтобы по ним ходить, или вот, «Весна»: весна – время года, и кто видел, чтобы у времён года были какие-то не то трели, не то завитушки.

Строка о дятле почему-то даже обидела человека, который ещё вчера был поэтом. Он отшвырнул журнал.

– Кстати: кем писано.

Брови прыгнули кверху: человек, вчера ещё бывший поэтом, прочёл под восемью строками стихов – своё собственное имя.

С каждым днём в «поэте», как называли ещё все человека, росло «поэтому». Сердце ежедневно брало уроки у часового маятника, качавшегося меж двух одинаковых синих роз на обоях. И перо закачалось не в короткострочьи стиха, а длинной, солидной, во всю поперечину страницы строкой. В речь ex-поэта вселились: ибо так, следовательно, поэтому, если – то. Пачку прошлогодних стихов своих ex-поэт сжёг; томику «Сонетов Весне» еле-еле удалось запрятаться от него под кипу лексиконов и справочников. В майском номере «Здравого Смысла» появилась сенсационная статья – «Чернильные Осадки»: в статье доказывалось, что «так называемые «поэты» присвоили себе лишь имена вещей, самые вещи оставив здравомыслящим людям. Так как истина есть соотношение вещей, а не их имён, то все писания поэтов суть «свидетельства о бедности», выдаваемые ими – самим себе. Раз вещи (что дознано наукой) первее своих наименований, то владельцы слов, обменявшие на слова своё, равное правам прочих людей, право на реальные вещи, поступают, как Ахав: променивают первородство на… лавровый суп» (тут автор поднялся до подлинного пафоса).