Мать конечно была права. Нигяр сама чувствовала, что ее излишняя эмоциональность мешала ей. Она никогда не могла промолчать и не увидеть там, где ей было выгоднее промолчать. В Америке она научилась терпению и выдержке. Но натура осталась прежней. Терпение давалось с трудом. Иногда наступал кризис и выливались все сдержанные, накопившиеся обиды и страдания. После такой встряски она долго приходила в себя физически и морально. Нигяр знала за собой и боялась таких проявлений своего темперамента.
Она не любила опаздывать и ровно к семи часам была готова и вышла из дома. У подъезда она увидел Фуада рядом с новеньким фольксвагеном.
- Садитесь мисс. Он галантно открыл дверцу машины.
Нигяр отметила и его элегантность и ненавязчивый запах дорогого одеколона.
- Какая у тебя шикарная машина.
- Рабочая машина пролетариата.
- Ты забыл уточнить: немецкого пролетариата.
- В конце концов совсем маленькая разница.
У ресторана стояло множество иномарок. Фуад поставил свою машину так, чтобы не мешать выехать другим машинам. Они вошли, оставили верхнюю одежду в гардеробе. Нигяр посмотрела на себя в большое зеркало и с удовольствием отметила, что на нее смотрит не только она сама, но и окружающие мужчины. Фуад подошел к ней, очевидно гордясь своей спутницей. В зале был полумрак. На столах горели свечи. Музыканты тихо играли приятную блюзовую музыку. Они прошли в конец зала.
- Я специально выбрал столик подальше от эстрады, чтобы мы могли говорить.
К ним подошел метродотель и подал карту.
- Как у вас со стерлядью и блинами с икрой. Нигяр посмотрела на метродотеля.
Фуад ответил за него:
- Гоша не напрягайся, Нигяр моя подруга детства, неси кябаб, икру, и вашу фирменную селедку и грибочков. Для меня немного водки. Для нее красное хорошее вино.