И Гуляев начал планомерно обыскивать шкаф. Сперва он открыл широкую правую створку. На круглой палке, от стенки до стенки, висела вплотную друг к дружке на деревянных плечиках мужская и женская верхняя одежда.

Запах от нее шел магазинный, неношеный, пахло из шкафа мануфактурой, а не человеческим телом.

Вынув на свет наугад несколько вещей - пальто, шубы, костюмы, Гуляев быстро осмотрел воротники, края рукавов и убедился, что они ненадеваны.

Дворничиха Катя с горестным любопытством следила за тем, что он делал.

Богатство, открывшееся ее глазам, богатство, которое она не могла даже оценить, больно ушибло ее. Несправедливость жизни, творившейся вокруг, обижала Катю.

Ах ты господи, думала она, глядя в шкаф, что ж это на самом деле творится! Наворовали средь бела дня Валерка с Дуськой. По двору в чем попало ходили, а у них вон сколько добра припрятано. Спину гнешь, лестницы захарканные моешь, вертишь контейнеры с помоями, другой раз так накантуешься, что пальцы не разогнуть, - и все за тридцатку в получку. За Толика в детсадик - девять рублей отдай. А в торговле вон как живут. Кругом сволочи. Матери родной этот Валерка леденца не принес. Валенки у нее прохудились, так и ходит. Кругом у них с Дуськой, видать, все купленные были. Они и сейчас откупятся - сунут, кому надо. В милиции, говорят, тоже бррут. Длинный этот копается в шифоньере, а вдруг да там деньги, взял и положил в карман. Поди потом дознайся. Ах ты господи, как жить, как жить?..

- Товарищ понятая, - сказал Гуляев, - прошу посмотреть сберегательные книжки.

Запустив руку по локоть под белье, сложенное доверху стопкой на полке, Гуляев нащупал пальцами и узнал раньше, чем вынул, четыре сберкнижки.

Катя подошла к нему, он разложил их на столе рядом, отогнув и разгладив картонные обложки.

- Любовь Валерьяновна Лебедева, - тихо прочитал Гуляев. - Сумма вклада тысяча двести рублей.