Мне бы, свободному художнику, почитать Уоррена, Саган, новый роман Василия Белова "Кануны", перечитать бы "Бесов" (есть такая потребность), а я открываю папку весом в шесть килограммов под названием "Рябиновые рассветы". Рукописей пока что восемнадцать. Если по четыре дня на каждую рукопись...
В моем столе существует ящик, куда складываются письма, на которые не успел ответить. Их накопилось за месяц семьдесят -- восемьдесят штук. Если на каждое письмо по двадцать минут... Но стоп. Телефонный звонок.
-- Володенька? Старик Ляшкевич...
То есть, значит, Дмитрий Ефимович Ляшкевич, директор Всесоюзного бюро пропаганды художественной литературы.
-- Тюмень и Тобольск.-- Говорит Ляшкевич предельно кратко.-- Семь дней. Большая бригада. Иностранцы. Просьба Маркова. Возглавляет Алим Кешоков. В Тобольске открытие памятника Ершову, автору "Конька-Горбунка". Надо произнести речь.
-- Дмитрий Ефимович, погибаю, цейтнот. Поверите ли...
-- Володенька, дорогой, я все понимаю. Но -- Ершов, "Конек-Горбунок". Кому же, как не тебе. Там уж и в газетах объявлено.
-- Но ведь с приездом-отъездом десять дней пролетит.
-- Что в наше время десять дней! Надо, Володя. Надо. Нависает декада русской литературы в Грузии. Включен в бригаду. Рукописей на окне становится двадцать три. Они обретают очертания братской могилы. Рукописей на столе (издательских) уже не четыре, а шесть. Писем в ящике стола уже не семьдесят, а сто двадцать. Неудержимо приближаются сентябрь и декабрь. Вот еще одно письмо, открываю. "Союз болгарских писателей хотел бы видеть вас своим гостем сроком на тридцать дней в любое время до конца этого года".
Отрываясь от письменного стола, уезжаешь в редакции газет и журналов, в издательства, на киностудии, в Союз писателей, в Дом литераторов, где сидишь (сидишь), принимая участие в разнообразных обсуждениях и разговорах, иногда требуя и ругаясь, иногда соглашаясь, идя на уступки, выслушивая и доказывая, но всегда торопясь в еще одно похожее место. Эта беготня (за отсутствием слова "ездотня") чаще всего кончается таким разговором: