- Позвольте забрать у вас своего друга? - чопорно осведомился я.

- Да бяри, черта этага бешанага! - благодушно ответила она.

Я слегка встряхнул "этого черта". Он открыл мутный глаз. В усах его шипела серая пена. Он долго вглядывался в меня.

-... ну чт... плвем? - проговорил он не совсем четко, опуская гласные.

- Куда ж нам плыть?

... И выплыли мы с ним лишь теперь, уже через месяц, поскандалив с женами. И - без Игорька!.. Его я незадолго до этого навещал. Сидит, ни на что не peaгируя, и, не отрываясь, смотрит в окно на свое пальто, повисшее, как назло, как бы в пределах досягаемости - над крышей дома напротив, возле каменного орла. И Вика, так радостно с ним начавшая жизнь, в растерянности была теперь: зудел непрерывно ей, чтобы она пригнала его пальто.

- Иди! У тебя получится. Оно на тебя клюнет - я знаю его!

Вика куксилась, обижалась, что ей такие дают странные задания, гонят на крышу, вместо того чтобы приласкать на дому. Еe вполне можно понять! Но и Игорька тоже: всю душу вложил в реставрацию пальто, и теперь, ясное дело, душа - там... И неужели это теперь она летит к нам, в его летучем пальто?.. Да! Хотя лишь любящему взгляду это открыто. Для всех - это лишь облачко, набухшее водой... Эх! Вспомнил, как мы бодро именовали нашу команду: и млат водяной (Никита), и уродливый скат (Игорь), и ужас морей-однозуб (это я)...

Никита, что-то злобно пробормотав, спрыгнул в каюту и выпрыгнул с ружьем.

- Разлетался тут! - и стал целиться. Все не мог простить обиду, нанесенную им самим. Своей химией (кстати, отвергнутой военными) набил-таки восемь патронов, надеясь реабилитироваться, и собирался теперь выстрелить, пролить летучую душу друга в виде осадков, доказать себе, что он не пустое место и что-то может... В душу друга стрелять?! Я стал выламывать у него берданку.

- Если он друг, конденсируется как миленький! Выпадет в осадок! хрипел Никитон.

Да - трудные испытания для дружбы придумал он. И вдруг - закапали слезы. Из облака.