Я смотрю на него и понять ничего не могу. Что значит - за, я же против, это же очевидно. Дурака валяет? Смеется над жертвой? Но, слышу, он спрашивает что-то уж совсем несусветное - почему я до сих пор не в партии. Не знаю, как отвечать, что-то мямлю, а он опять улыбается и сам подсказывает:

- Считаете себя недостойным?

- Да-да, - хватаюсь я за эту соломинку, - именно недостоин.

Он доволен. И эти довольны.

- Скромность, - говорит он, - конечно, украшает человека, но ведь и самоуничижение паче гордости Так что чего уж там скромничать, вступайте, мы поможем

Короче говоря, обласкал он меня, с ног до головы елеем обмазал. Только один раз заминка вышла. Спросил он меня про материальные дела, а я сдуру возьми и ляпни: я, мол, не за деньги, а бескорыстно.

Тут он первый раз с начала нашего разговора нахмурился. Посмотрел на меня подозрительно, и я понял - ему бескорыстные непонятны. Надо сказать, меня спасло то, что я тут же перестроился и сказал, что, вообще-то говоря, от денег отказываться не собираюсь.

- Да-да, - он радостно закивал, - мы все, конечно, трудимся не за деньги, но мы материалисты и этого не скрываем.

Он обещал мне помочь, как у них говорят, материально. И вообще много раз повторял одну и ту же фразу: "Мы поможем". А потом проводил до дверей, долго жал руку.

- Идите, товарищ Запятаев, работайте И помните: такие товарищи, как вы, нам нужны.

Я вышел на улицу совершенно ошалелый. Еще час назад, когда оыи везли меня в машине, я готовился к чему угодно - к тюрьме, к пытке, к смерти, а тут... Я шел, улыбался, как дурак, а в ушах у меня все звучало: "Такие товарищи нам нужны". Ну, думаю, если вам нужны такие товарищи...

Тут Запятаев согнулся в три погибели, схватился за живот и мелко затрясся, словно в припадке. Чонкин испугался. Он думал, с напарником что-то случилось.