Софья узнала о том, что побывала в копенгагенской психушке уже тогда, когда ее оттуда забрали. Поначалу она решила, что попала в медпункт по приему лиц императорского, минимум королевского звания. С ней там вели долгие разговоры на неважном французском - что она предпочитает, фунт стерлингов за фунт помидоров, то ли ей достаточно будет получить доллар за фунт; Софья вообще не поняла, про какие любовные яблоки с ней беседуют, и очень пожалела, что так мало знает о геральдике и символике, - а ну как у Романовых любовное яблоко в гербе или еще где-то, потом вспомнила про суд Париса и объявила, что яблоко любви принадлежит ей по наследству, от какового заявления психиатры сильно приуныли. А Софья еще и заявила к тому же, что даже многие фунты долларов не заменят ей яблока любви. Тут как раз Софью затребовали какой-то американец с пожилым негром-переводчиком, и беседы на французском кончились: американец говорил только на английском, а негр хорошо объяснялся по-русски. Софья устала от вспоминания французских слов и про пом-д'амур пока решила не думать.

Мэрчент любил давать инструкции, а не исполнять чужие, и для него приказ Форбса сопроводить Софью Романову "куда угодно", потому что с этого момента ван Леннеп вообще не советует уделять ей внимания, был последней каплей. Он сухо поздравил Софью Романову с прибытием в свободный мир и предложил ей обычный набор минимальных благ: возможность изменить имя, внешность и все остальное, уехать в Аризону, Арзамас, даже в Архенмленд, если хочет, и жить там тихонько. Софья сказала, что ни в какой Арзамас не поедет, а законный ее престол в России, имя и фамилия у нее природные, императорские, менять их она еще с ума не сошла. Мэрчент вздохнул, вспомнив, с какой охотой датские врачи спихнули ему Софью, оставил негра-переводчика присматривать за ней в Копенгагене и улетел в Колорадо, забыв даже записать личный номер негра. Тот не очень переживал, в ЦРУ у него было не меньше десятка номеров, а само ЦРУ о нем знало ровно столько, сколько он того хотел, то есть вообще ничего.