Глубокой ночью Унион, одетый в совсем неевропейский костюм, точней всего лишь в юбочку из тростниковых метелок, вошел в спальню к Софье. Он укрепил перед зеркалом толстую желтую свечу и зажег ее. Потом вытащил из боковой створки зеркала фотографию, укрепил ее лицом к зеркалу - так, чтобы отражение сквозь пламя свечи смотрело прямо на спящую Софью. На фотографии был изображен курносый старикан с ласковым, мутноватым взглядом. Негр что-то забормотал, позвякал свинцовыми перстнями левой руки о серебряные кольца правой. Потом сунул руку в створку зеркала и вытащил оттуда упиравшегося восточного юношу; тот, в чем мать родила, трижды обошел вокруг Софьиного ложа - по правилам, против часовой стрелки, но уже по собственной инициативе сглатывая неподдельные слезы. Потом жрец вновь затолкал его в зеркало, и понять, кто побывал в комнате - сам ли мальчик, его ли пленное отражение, - было невозможно. Из кармана юбочки Унион извлек частицы ногтей, волос и крови Софьи и, пристально глядя в лицо спящей претендентке на престол, забормотал бесконечное заклинание, всего из нескольких повторяющихся слов. По мере бормотания взгляд отраженной в зеркале фотографии ласкового старца осмысливался, как бы приценивался к Софье, самым бесстыдным образом одобряя все ее женские стати. Свеча догорела. Негр в темноте нашарил фотографию и спрятал ее на место, потом тихо вышел, не обернувшись, лишь тонкий запах плавленного воска недолгое время висел в воздухе. Потом исчез и он.