Игорь Александрович сник, плечи опустились... Он вдруг постарел на глазах.

- Оля...

- Немедленно,

- Боже мой! - только и сказал гость. И еще раз, тихо: - Боже мой.Подошел к столу, дрожащей рукой взял рюмку водки, выпил. Взял свой чемодан, этюдник... Все это он проделал в полной тишине. Слышно было, как ветка березы чуть касалась верхнего стекла окна - трогала.

Гость остановился на пороге:

- Почему же так, Оля?

- Тебе все объяснили, Игорь! - жестко сказала хозяйка. Она перестала плакать.

- Почему так, Оля?

- Так надо. Уезжайте из села. Совсем.

- Подождите, нельзя же так... - начал было Синкин, но Ольга оборвала его:

- Папа, помолчи.

- Но зачем же гнать человека?!

- Помолчи! Я прошу.

Игорь Александрович вышел... Вслепую толкнул ворота... Оказалось надо на себя. Он взял в одну руку чемодан и этюдник, открыл ворота. Этюдник выпал из руки, посыпались кисти, тюбики с краской. Игорь Александрович подобрал, что не откатилось далеко, кое-как затолкал в ящичек, закрыл его. И пошел по улице - в сторону автобусной остановки.

Погода стояла редкостная - ясно, тепло, тихо. Из-за плетней смотрели круглолицые подсолнухи, в горячей пыли дороги купались воробьи - никого вокруг, ни одного человека.

- Как тихо,- сказал сам себе Игорь Александрович,- Поразительно тихо.- Он где-то научился говорить сам с собой.- Если бы однажды так вот - в такой тишине - перешагнуть незаметно эту проклятую черту... И оставить бы здесь все боли, и все желания, и шагать, и шагать по горячей дороге, шагать и шагать - бесконечно. Может, мы так и делаем? Возможно, что я где-то когда-то уже перешагнул в тишине эту черту - не заметил - и теперь вовсе не я, а моя душа вышагивает по дороге на двух ногах. И болит. Но почему же тогда болит? Пожалуйся, пожалуйся... Старый осел. Я шагаю, я-собственной персоной. Несу чемодан и этюдник. Глупо! Господи, как глупо и больно!

Он не замечал, что торопится.