Уже вместе, но молча, мы продолжали свой путь к синагоге.

Прошли осенние праздники, Пурим, Песах. За ними Шавуот, Девятое Аба, месяц Элул. И снова Йом-Кипур, Пурим, Песах. Только через несколько лет я отважился нарушить молчание, почти превратившееся в традицию.

- Рибэйнэ шэл ойлэм, - воскликнул я при встрече, неловко копируя идишистский акцент. - И какое сокровище потерял реб "ид" в этом дворе?

- Ах, ингелэ, ингелэ, если бы ты только знал, - вздохнул реб Берл.

Он замолк и, словно оценивая, смерил меня взглядом. Я стоял, продолжая глупо улыбаться, и вдруг почувствовал, как незнакомая реальность начинает вторгаться в мою жизнь. Ещё ничего не успело произойти; рассказ, так много изменивший во мне, ещё скрывался в сознании реб Берла, а сердце уже застучало, заторопилось, сокращая пространство между мной и чудом.

- По этой улице, - заговорил реб Берл, - немцы гнали колонны из гетто на расстрел в Понары. Ворота дворов запирались наглухо, а у дверей подъездов стояли дворники-литовцы. Матери подталкивали детей к дворнику и, протягивая часики или обручальное кольцо, умоляли спасти. Тот соглашался и прятал ребёнка за спину. Но не успевала плачущая мать отойти на несколько метров, как дворник вталкивал мальчика или девочку обратно в колонну. Я был одним из таких детей, но мне повезло больше.

Реб Берл подвёл меня к высокой двухстворчатой двери подъезда.

- Я притаился здесь, за спиной у дворника, и вдруг увидел, как медленно открывается правая половина двери. В глубине парадного, так, что невозможно было увидеть с улицы, стоял старик и манил меня пальцем. Он был одет, словно хасид в субботу. Штраймл из лисьих хвостов, чёрный блестящий кафтан с "гартлом", белые чулки до колен. Расхаживать в таком наряде за пределами гетто было сущим безумием.