ЛЕВ ЭММАНУИЛОВИЧ РАЗГОН

ПРИНЦ

- ...А ты кнацаешь этого принеца!- удивленно сказал мне старший нарядчик Махиничев и поглядел вслед доходяге, которому я дал щепотку махорки на самокрутку.

- Какого принца? Вот этого? Почему ты его принцем зовешь?

- Так он и есть принц! У него это в формуляре написано. Только он черножопый принец. Из каких-то чучмеков... Но тихий из себя. Доплыл как лебедь... Не вылазит из сла-босилки.

На этого зека я обратил внимание давно. Он был восточник. Таких - выходцев из Ирана, стран Ближнего Востока - у нас было немало. На непривычном и страшном для них Севере они гибли быстро, почти неотвратимо. Стационар и слабосильная команда были заполнены ими. Сейчас, в начале торопливого северного лета, они, как перезимовавшие мухи, с подъема до отбоя сидели на корточках, выбирая солнечные места и греясь на ещё негорячем солнце.

Но арестант, которого я "кнацал", был особый, выделялся из них. Как и все, он был одет в тряпье, остатки своей былой одежды. Так как пользы от них лагерю не было, то и казенной одежды им почти не давали. У "принеца" было оливковое лицо, очень выразительные и грустные глаза. На вид - лет сорок, не больше.

Меня он привлек одним свойством: он никогда и ни у кого не просил "покурить". Табак был самым дефицитным, самым драгоценнейшим в лагере. Ценился больше пайки, больше любых шмоток. Не считалось зазорным, увидя кого-нибудь курящим, сказать ему: "Покурим?" И только самая последняя лагерная сволочь могла в этом случае ответить:

"С начальником на разводе..." Никто свою самокрутку не докуривал - отдавал другим. Лагерные шакалы зорко следили за тем, кто закуривал, ходили за ним следом и ныли:

"Оставь десять", "Дай на дымок"... Это значило: оставить десять процентов цигарки, оставить хоть одну последнюю затяжку. Впрочем, истосковавшемуся по табаку заключенному хватало и этой, одной затяжки, он бережно брал обслюнявленный крошечный остаток цигарки, насаживал на носимую с собой острую деревянную щепочку, а потом глубоко, изо всех сил своих сморщившихся легких, затягивался - до самого конца, пока ещё в мокрой газетной бумажке тлела последняя крошка махорки.