- Это кто?
- Акуля.
- Родня, что ли?
- Нет, просто Акуля.
Сижу на высоком кургане. День весенний, апрельский. Просторная долина, полого стекающая к Дону. Внизу лепится хутор: горстка домиков. Когда-то их было много больше, целых триста дворов. Теперь на пустырях, на выгонах до самой речки чернеют старые груши. Возле них - заплывшие, затравевшие канавы, знак жилья, знак жизни, когда-то кипевшей здесь.
- Народу... Как в Китае... - вспоминала старая Акуля. - На сиделки сбирались. Я дишканила... С Васей...
Бывало, соседи спросят: "Нынче идете на гулянку?" - "Идем". - "Тогда будем ждать..."
И до позднего часа ждали, когда будут возвращаться молодые с гулянки.
Ой да дорогая моя девчоночка!
Ой да раздушоночка!
Кото... которую я люблю!
Люблю крепко!
Ой да дай срок, дай срок,
Я тебя распроведаю.
Придет пра-аздник...
обещал бархатистый, еще ломкий мужской басок.
И в лад ему, вначале несмело и будто не веря, вздымался, а потом расцветал в ночи серебряный высокий "дишкан" молодой Акулины.
Придет праздник!
счастливо голосила она,
Придет прааздничек!
То не голоса людские, то летняя ночь благовестила, то молодость, то любовь ликовали:
Придет праздничек!!
Распроведаешь!!
А потом - война, Великая Отечественная.
Пошли, пошли с Дона казачоночки,
Назад, назад донцы поглядают.
Эту песню пели на Прощальном кургане возле хутора старые деды: хромой Евлампий, Семен Фетисыч, Евграф Абрамович Пристансков...
Уходили казаки с окрестных хуторов. До Прощального кургана провожали их всем миром. И потом глядели с кургана вослед.
Пошли, пошли с Дона казачоночки!
А они пошли и пошли, все далее уходя. Пока еще на родной земле.