Люди же, плывшие в лодье, были дружинники, воины. Жала их копий, озаренные солнцем, горели подобно свечам. И эти горящие копья и сверкающее снаряжение воинов, их щиты, развешенные по высоким бокастым бортам лодьи, и сама лодья, пестро окрашенная в синее и желтое, – все было ярко и радостно, как зачинающийся день. И лишь двое темнолицых, в черных одеждах, стоявших на носу пестрой лодьи, омрачали, чернили погожее розовое утро и напоминали о страхе минувшей ночи.

Из-под руки вглядывался старый Телига в плывущую лодью. Он знал, кто эти черные и зачем пришли. Медлить было нельзя. Нельзя, чтоб увидели поверженного Златоуса и надсмеялись над ним.

Пошел Телига скликать старцев. Семеро их было, и пути к ним лежали не близкие, а солнце уже на высоту дерева поднялось над землей.

Уходя, Телига завязал плетневые ворота капища лычком на семь узлов. Это значило запрет: боги жестоко карали вошедшего через такой узел.

А лодья причалила к пристани, и люди, прибежавшие из городища, дивились на темных пришельцев. Показывали пальцами, говорили:

– Вот греческие волхвы… Сколь черны! Сколь страховиты!

И вот греки запели, и люди в ужасе побежали прочь. Пение монахов было понято, как волхование, – и кто мог ведать силу греческих слов…

– Лучше бы волки выли, – сказал старый Пресвет.

– Правда, правда! – отозвались горожане. – Лучше бы волки…

Тороп-скоморох, медвежий поводырь, тут же у пристани, откуда ни возьмись, научал старого ленивого медведя кланяться чужеземным гостям, и зверь раскорячивался, бил поклоны, потешал горожан. А Торопка меж тем среди людей ходил, говоря: «Эти черные-де и есть волки, вот дай только ночи дождутся, так и побегут по домам у людей кровь пить…» Еще шептал, чтоб ворота запирали покрепче, береглись бы от дурна заморского…

В страхе расходились горожане. А гости в княжий терем пошли. Он на самом лобке горы возвышался над городом. Княжьими дедами рубленный из толстых бревен, почерневших от древности, он век и век стоял. Еще и князей не знавали. Еще не тронутые секирой, дубравы шумели на холмах, где нынче славный Кыев, а он, сей терем-то, и тогда стоял. Лишь бревна свежетесанные были белы, как девичьи тела, благоухали смолой.