Павел женился, но детей как-то не намечалось, жили втроем Федор Михайлович и сын с невесткой. Софья ушла замуж, когда Павел был еще в институте, и проживала с мужем - старше ее лет эдак на полтора десятка, Виктором Глущенко, директором автохозяйства. У нее детей - деликатно говоря, официальных - тоже не было, а сын Глущенко от первого брака, Всеволод, к моменту смерти Федора Михайловича отбывал одиннадцатый год исправительно-трудовых работ за некую ошибку юности, о которой слухи ходили самые разноречивые - не то он отделение милиции ограбил, не то группу милиционеров изнасиловал. Павел, во время совершения оных невероятных событий сдававший экзамены за четвертый курс, вовсе ни в чем разобраться не мог, но знал, что Глущенко публично от сына отрекся. Знал и то, что Глущенко панически боится возвращения сына, которому к отбытию полного срока должно было стукнуть неполных тридцать три года.

Школьники старших классов, вот уже десять лет проходившие под руководством Федора Михайловича "Преступление и наказание" (до того Достоевский в программе отсутствовал вовсе), из поколения в поколение звали его безобидным прозвищем "Достоевич". Совпадение имени и отчества как бы перевешивало бесцветную фамилию, она отходила на задний план, в прозвища не просилась. Не то получилось с сыном. Преподаватель истории П.Ф. Романов скоро и единодушно был прозван "Павел Второй". Особой популярности прозвище не имело: изысканно чересчур и уму простого школьника недоступно. Злило только отчего-то отца.

Отец копил деньги - ясное дело, не из учительского жалования. Все свободное от работы и охотничьих сезонов время он посвящал главной своей страсти - художественной резьбе по рисовому зерну. Выгравированные им на рисовом зернышке, а то и на восьмушке такового, тексты "Интернационала", Коммунистического Манифеста, статей Мичурина, Горького, Сталина, а позднее "Слова о полку Игореве", "Теркина на том свете", "Судьбы человека" и "Каштанки" приносили ему бесчисленные грамоты ВСХВ (позднее - ВДНХ) и разных других выставок.