* * *

...Будильник взорвался дребезжанием через мгновение после того, как в его сознании - вне связи со сном - вспыхнуло пронзительное ощущение потери. Сердце колотилось где-то в горле, и пришлось несколько минут лежать, прежде чем стихли его мучительные трепыхания. Опять этот сон... Как будто кто-то разворачивает полотна чужой жизни, чужой любви, эпизод за эпизодом. Чужой?.. Вдруг пришло сомнение, и он вскинулся испуганно - что сон, что явь? А если вообще все приснилось, и на холсте не ЕЁ лицо?

Он нарочито неторопливо натянул вытертые до белизны джинсы, закурил, глядя в окно, - а рука вздрагивала. Вот так курить, едва с постели, он тоже стал недавно.

За окном сияло раннее, умытое ночным дождем утро. Под шелест дождя ему снился сухой шорох песка. Пустыня... Это его жизнь стала пустыней, когда он осознал, как пуста его жизнь без Нее... А сердце уже толкалось, торопило.

Он снимал ткань, прикрывающую холст, осторожно, будто боялся оскорбить грубым прикосновением... Нет, ему не приснилось, и бесследно ушел напрасный страх. На холсте действительно она, его богиня, женщина из снов...

- Здравствуй, любовь моя, - шепнул он.

Отчего-то на холсте глаза ее были усталыми, с печальным упреком. В снах она ни разу так не смотрела. Но другими они не получались - он глянул на стол, покрытый большими листами. Вчера до полуночи он снова и снова рисовал ее... Безжизненная бумага оживала, едва возникала на ней линия нежного абриса... И уже по своей прихоти струилась легкая прядь. И будто сами собой ложились скорбные тени в уголках рта. Карандаш не рисовал - лицо уже ранее существовало на листе, карандашный штрих лишь проявлял, делал его видимым. Он вернулся к портрету на холсте. Губы ее, детски припухлые, были нежными, чувственными; казалось, что от них исходит тепло. Невесомо касаясь, он тронул их. И на короткое мгновение и вправду почувствовал нежное тепло... Но нет. Только холодные краски на холсте.