- И что ж тогда?

- А то, что и после этого психика головы Доуэля должна патологически извратиться.

- Даже при условии, что голова станет осознавать себя счастливой?

- Даже при этом.

Я был озадачен:

- М-да-а. "Я мыслю. Следовательно, я существую". Доволен тем. И патология?..

На лице Алексея Николаевича знакомая мне игра - выразительность при бесстрастии, переменчивость при неподвижности, такое впечатление, что складкии лица незаметно переменились местами и замерли в затаенном ехидстве. Обычно это случается в предвкушении победы.

- А скажите, Владимир Федорович, - говорит он, - может ли голова Доуэля желать то, чего мы с вами ежеминутно мимоходом желаем - куда-то сходить, что-то сделать и прочее там?

- Нет, конечно.

- А может ли она проявить волю, настойчивость, как мы их проявляем?

- Нет.

- А любить, как мы любим, негодовать, как мы?.. Или мечтать. Владимир Федорович?.. Будут ли сходны мечта головы с мечтами постоянно к чему-то стремящегося, чего-то добивающегося нормально неуемного человека?

- М-да!

- Трудно сказать, какой стала бы психика отсеченной головы, но только не человеческой. А при извращенной психике и нормального сознания быть не может.

- Значит, если б даже удалось создать точную копию мозга, скажем, Эйнштейна, то это заведомо мог быть только свихнувшийся мозг?

Коль мы приняли в игру столь странный фантом - усеченного профессора Доуэля, то уж нет смысла обуздывать разгулявшееся воображение, стесняться фантастического. Алексей Николаевич охотно отзывался на мои эскапады, однако оставался самим собой - трезв, сдержан, академичен:

- Носитель разума не мозг, не отдельный орган, вырабатывающий духовную эманацию, а целиком человек с руками, ногами, деятельный, как никто на Земле.