Мама растерялась:

— Не знаю точно. Знаю только, что мы опаздываем.

Мы тронулись и поехали через наш квартал, вниз по улице и мимо «Альберта», папиной пивной. Мы с мамой переглянулись. Мама соскользнула с сиденья на пол. Я сделала то же и пригнула голову Кенни.

— Больно, — пожаловался он.

— Пригнись, Кенни. Сильнее, совсем низко, — настаивала я.

— Зачем?

Таксист наблюдал за нами в зеркальце и щелкал языком, начиная просекать ситуацию. Когда пивная осталась позади, мы сели нормально. Мама гляделась в пудреницу, приводя в порядок нос и стирая с глаз размазанную тушь.

— Слушай, голубка, это, конечно, не мое дело… — начал таксист.

— Безусловно, — отрезала мама, припудривая распухшее лицо.

— Ясно ведь, что твой старик тебя отколошматил. Почему ты не заявишь в полицию?

— Эти… — Мама сказала очень грубое слово. — От них толку никакого, когда на бытовой почве. Арестовать они его, конечно, арестуют, но долго держать не станут. А он, надо думать, вернется домой не в самом лучшем настроении, а?

— Н-да, тут ты, пожалуй, права. Ну и что ж ты теперь, даешь деру вместе с ребятишками?

— Я не хочу об этом говорить. — Мама начала обкусывать кожу с большого пальца. — Тем более при детях.

Я понимала, что она просто хочет от него отвязаться, и все же мне было обидно это слышать. Я-то не ребенок, как Кенни. Я прекрасно знаю, что происходит. Уж во всяком случае, я знаю не меньше мамы.

Мы приехали на вокзал, и мама расплатилась с шофером. Она очень старалась не показывать содержимое сумочки, но все же он заметил ворох пятифунтовых бумажек. Брови у него взлетели.

— Никак банк ограбила, красавица?

— Я, между прочим, — сказала мама, стоя на тротуаре, пока я вытаскивала Кенни и все наши сумки, — Тельма и Луиза в одном лице. — Она сложила пальцы пистолетом и прицелилась таксисту в голову: — Чпок!

Он рассмеялся и пригнулся.