- Устал. Ведь она, - Анна, не любит. Не уйдет, не обманет, не любит. Знаю, - любишь...

Дома стены, холодно. Штейгер Бицка, румяный, весь день шутит, в дождь. Подожжет и стоит у шнурка. Тридцать лет - пять десятых жизни - половина - десять двадцатых. Холостой патрон. Нету ласки. Без личного невозможно.

Показалось - потухла лампа, на глаза легло теплое: ладони. Сначала слова были тихи, потом безумны.

- Уйди, уйди, милый. Иди ко мне, ко мне, - пусть не любишь, - люблю, люблю...

Промолчал.

- Молчишь? Все отдам, все будет. Отдай мне ребенка. Ведь она - она мертвая. Ей ничего не надо. Слы-шишь? - От-дай... Все страданья возьму себе...

Опять вспыхнула лампа, - серенький человеческий комочек упал на узкую девичью кровать.

- - - - - - -

Мрак стал так, что не было видно в двух шагах. Около бараков горланили рабочие и пиликала гармоника. Кто-то свистел во мраке в два пальца, озорно и нелепо гогоча. Фонари по прежнему вырезывали белые круги. Шел, освещая дорогу карманным фонариком, машинально выбирая дорогу, и рядом во мраке, по лужам, спешила за ним Нина. Сосны шумели глухо, и было дико и страшно. Говорил, не думая, что говорит, думал вслух:

- Тебя, Нина, не люблю. Мне от тебя ничего не надо. Анна, Анне - приказал отец. Старая кровь. Анна сказала - никогда не полюбит. Ася растет у нее - люблю ее, дочку мою, - смотрит на меня пустыми глазами, чужая - тоже чужая - моя дочь. Я украл ее мать, - украл ее от небытия. Приду домой и лягу один. Или пойду к Анне, и она примет меня с сжатыми губами. От тебя дочери - не хочу. Зачем?.. Завтра то же, что и вчера.

Уже на инженерском поселке, около дома, вспомнил о Нине, зазаботился:

- Простудитесь, голубушка, и страшно возвращаться...

Постоял против нее, помолчал, протянул руку.

- Ну, всего хорошего.

Прошла мимо ватага парней, кто-то осветил фонарем.

- Ай-да училка. С инженериками. Го-го-го... загоготали, запели враз похабную частушку:

Подавали девки в суд