Единственная возможность взглянуть - туалет, там зеркало над умывальником во всю стену, но туда дружно зашагали все соотечественники, напереживавшиеся в Брюсселе и измученные двухчасовым автобусным переездом, так что начать пришлось с "бутик". Крошечные. С двумя исскучавшимися блондинками, накрашенными чересчур сильно и ярко, видимо, для того, чтобы не была видна усталость на лицах. Портмоне. Пояса. Кожаные сумки, портфели, духи, шоколад, часы. Остановка у бесшумно тикающего прилавка. "EBEL", "RADO", "ZENITH", "SECTOR" - c черным треугольником, въевшимся в идеально круглое "о", "JUNGHANS", "ETERNA", "JACQUE LEMANS", странный символ, словно стоящие в третьей позиции плоские черные ноги, "OMEGA", "MOVADO", "BREITLING", "LONGINES". Я вернулся к часам "EBEL" и долго не мог сложить в нечто вразумительное длинный набор цен, указанный на матовой медной табличке. Именно их я получил тогда в подарок. Баснословно дорогой подарок от человека, заглянувшего в мою жизнь на четыре месяца. Или, может быть, на пять? Я посчитал: март, апрель, май, июнь, июль и половина августа. Кажется, она пришла в последний раз шестнадцатого августа и, перед тем, как уходить, достала из сумки (странная кожаная сумка, похожая на суму с двумя перекрестившимися, как искривленные шпаги, золотыми "с") продолговатый, поражающий сдержанной матовостью кожи и золотой окантовкой, футляр.

- Это тебе, Питер.

Я, как всегда, поправил ее.

- Пьетро, - твердо сказал я.

- Пьетро напоминает Петро, мне не нравится, - вежливо улыбнулась она, так что это тебе, Питер, открой, тебе понравится.

Я неосторожно сглотнул, и боль пламенем обдала всю картинку, тут же вспыхнувшую, как старая фотография. Я только успел разглядеть штору, прикрывающую распахнутое окно, мою любимую летнюю клетчатую штору, письменный стол, аквариумы с заметавшимися рыбами, застеленный клетчатым пледом диван.