- Это какого же? - насторожился Танабай. - Опять клячу какую-нибудь?

- Там вам покажут. Буланый такой. Вы должны знать, говорят, ездили на нем когда-то.

Танабай отправился на конюшню, и, когда увидел во дворе иноходца, сердце у него больно сжалось. "Вот и свиделись, выходит, снова", - сказал он про себя старому, заезженному вконец коню. А отказаться не хватило духу. Увел коня с собой.

Дома жена едва узнала иноходца.

- Танабай, неужели этот тот Гульсары? - удивилась она.

- Он, он самый, что ж тут такого... - пробурчал Танабай, стараясь не смотреть жене в глаза.

Им не стоило особенно вдаваться в воспоминания, связанные с иноходцем. Был за Танабаем грех по молодости, был. И чтобы избежать нежелательного оборота разговора, он грубовато сказал ей:

- Ну, что стоишь, согрей мне поесть. Голодный я как собака.

- Да вот смотрю и думаю, - ответила она, - это значит старость. Не скажи ты мне, что это тот самый Гульсары, и не признала бы.

- Что ж тут удивляться? Думаешь, мы с тобой лучше выглядим! Всему свое время.

- Вот и я ж об этом. - Она задумчиво покачала головой и, добродушно посмеиваясь, сказала: - Может, ты опять по ночам будешь разъезжать на своем иноходце? Разрешу.

- Куда там, - неловко отмахнулся он и повернулся к жене спиной. На шутку бы шуткой ответить, а он от смущения полез под крышу сарая за сеном. Долго там возился. Думал, забыла она про то, выходит, нет.

Из трубы валил дым, жена грела на ужин остывший обед, а он все возился с сеном, пока она не крикнула из дверей:

- Слезай, а то еда опять остынет.

Больше она не заговаривала о давнем, да и к чему?..

Всю осень и зиму Танабай выхаживал иноходца, кормил теплыми отрубями, резаной свеклой. Зубы-то у Гульсары были на исходе, одни пеньки оставались. И казалось, поставил уже коня на ноги, так надо же случиться такому. Как теперь с ним быть?

Нет, не хватало у него духу кинуть коня среди дороги.