- Если и найдется, Коляню я ей так и так не отдам, - говорила Сима. Мы с Коляней хоть поползем, да на одной веревочке.
- Ты пошто его не учишь говореть-то как следует? - попрекала Дарья. Он вырастет, он тебя не похвалит.
- Я учу. Он может говорить. Коляня у нас молчаливый.
- Пришибло мальчонку. Он все понимает.
- Пришибло.
Не спрашивая у Настасьи, Дарья взяла ее стакан, плеснула в него из заварника и подставила под самовар - большой, купеческий, старой работы, красно отливающий чистой медью, с затейливым решетчатым низом, в котором взблескивали угли, на красиво изогнутых осадистых ножках. Из крана ударила тугая и ровная, без разбрызгов, струя - кипятку, стало быть, еще вдосталь, и потревоженный самовар тоненько засопел. Потом Дарья налила Симе и добавила себе - отдышавшись, приготовившись, утерев выступивший пот, пошли по новому кругу, закланялись, покряхтывая, дуя в блюдца, осторожно прихлебывая вытянутыми губами.
- Четвертый, однако, стакан, - прикинула Настасья.
- Пей, девка, покуль чай живой. Там самовар не поставишь. Будешь на своей городской фукалке в кастрюльке греть.
- Пошто в кастрюльке? Чайник налью.
- Без самовара все равно не чай. Только что не всухомятку. Никакого скусу. Водопой, да и только.
И усмехнулась Дарья, вспомнив, что и в совхозе делают квартиры по-городскому, что и она вынуждена будет жить в тех же условиях, что и Настасья. И зря она пугает Настасью - неизвестно еще, удастся ли ей самой кипятить самовар. Нет, самовар она не отменит, будет ставить его хоть в кровати, а все остальное - как сказать. И не в строку, потеряв, о чем говорили, заявила с неожиданно взявшей обидой: