- Простите,вы не скажете,как мне проехать на станцию метро "Аэропорт". Мне там надо увидеть знакомого поэта.

Девушка обрадовалась.

- А вы тоже поэт?

- Нет, я свинину на рынок привез продавать, - сострил я, как умел.

Девушка взяла да улыбнулась,и вскоре я оказался у нее дома,в кресле около вентилятора,где нес ахинею,содержание которой уже начисто выпало из моей слабеющей памяти. А она забралась в другое кресло с ногами. Глазки ее горели живым и ровным огнем. Магнитофон знакомил меня с записями Дэйва Брубека. Гудел вентилятор. В аквариуме плавали неизвестные рыбки.

Окрыленный, я потянулся губами к губам девушки, имя которой было, помоему, Оля.

Или Катя. И это довольно странно, что потянулся - человек я был в те времена был довольно робкий, чтоб вот так вот сразу взять да и потянуться губами.

Однако факт остается фактом: я потянулся к ней губами,и она потянулась ко мне губами. И наши губы встретились. И мы свились в кольцо и стали кататься по имевшемуся дивану... С девушкой, которую, по - моему, звали все-таки Олей.

И тут раскрылась дверочка их шикарной квартиры на Ломоносовском проспекте, и в комнату зашла женщина, в которой даже кретин тут же определил бы Олину маму. Я во мгновение отскочил от Оли, а она сидела спокойно.

Мамаша злобно покосилась на мои ботинки и прямо обратилась к дочке:

- Ты что же это опять делаешь,сука?

Дочка расхохоталась веселым искренним смехом:

- Давайте я вас познакомлю.Эо - Женя. Он - поэт.

Но мамаша не слушала дочь. Мамаша подошла ко мне и в кратких, но совершенно приличных выражениях попросила меня покинуть их жилплощадь.

Я и вышел один. А эта девушка меня даже и не проводила.Ее точно звали Оля. У ней ...это...высунулась из-под платья сверху, как это называется? Бретелька,что ли? А джинсы тогда в массовом порядке советский народ еще не носил,даже в Москве.

Ночь я провел на скамейке Ярославского вокзала,где меня милиционер несколько раз поднимал,чтобы я не проводил ночь на скамейке Ярославского вокзала.