- Забыла, - незлобиво созналась Верка. - Я его тогда с Луначарским спутала.

- Как же можно с Луначарским? - опешил Ефимка. - То Фридрих Энгельс, а то Луначарский. То в Германии, а то в России. То жив, а то умер.

- Забыла, - упрямо повторила Верка. - Я мало училась. - И, помолчав, она хмуро сказала: - А что нам с тобой ссориться, Ефимка? Ведь ото всех наших мы с тобой только одни остались.

Вскоре заполыхал костер, зашумел чайник, забурлила картошка, зафыркала каша, и все пошло дружно и споро.

А когда разостлали брезент на траве и, голодные и усталые, сели обедать всем табором, то показалось, что среди этой звонкой лесной тишины забыли всё - и о своей неожиданной беде и о своих тяжелых думах.

Но как ни забывай, а беда висела не пустяковая: куда идти, как выбираться?

И когда после обеда маленькие ребятишки завалились спать, то собрались вокруг Ефимки и ворчливая бабка, и тихая Евдокия, и глубоко оскорбленная Ефимкой мать.

И так прикидывали и так думали... Наконец решили, что пока все останутся на месте, а Ефимка пойдет через лес разведывать дорогу. Идти никуда Ефимке не хотелось, а крепко хотелось ему спать. Но он поднялся и подозвал Николашку, который тихонько подслушивал, о чем говорят старшие.

- Возьми, Николай, - отстегивая штык, сказал Ефимка, - повесь его на пояс. И будешь ты вместо меня комендантом.

- Зачем? - спросила мать. - На что такое баловство? Еще зарежется. Дай, Николашка, я спрячу.

Но, крепко сжав штык, Николашка отлетел чуть ли не на другой конец поляны, и мать только махнула рукой.

- Спрячь, Верка, - позевывая, сказал Ефим, - подавая ей клеенчатый бумажник, из которого высовывался рыжий комсомольский билет.

- Зачем это? - не поняла мать. И вдруг, догадавшись, она нахмурилась и сказала, не глядя Ефимке в глаза: - Ты, Ефимка, того... Поосторожней...