В темноте что-то хрустнуло и разорвалось.

- Бери, - сказала Верка. - Завернешь ногу, лучше будет. Слышишь, стучит? Это, кажется, наши подводы едут.

- Вот глупая! - выругался Ефим, почувствовав, как вместе с клинком она сунула ему в руку что-то теплое и мягкое. - Вот дура. И зачем ты, Верка, свой шерстяной платок разрезала?

- Бери, бери. На что он мне такой длинный? А то собьешь ногу... Нам же хуже будет.

Пятнадцать подвод пошли на Верхние бугры. Десять - до конца Спасской. Но последние подводы сильно запаздывали. И только к полуночи позабытые всеми Ефим и Верка вернулись к ревкому.

Орудия гремели уже где-то совсем неподалеку. Вблизи загорелась старая деревня Щуповка. Свет опять погас.

Захлопывались ставни, запирались ворота, и улицы быстро пустели.

- Вы что тут шатаетесь? - закричал появившийся откуда-то Собакин.

- Собакин! Чтоб ты сдох! - со злобой крикнул побелевший Ефимка. - Кто шатается? Где отряд? Где комсомольцы?

- Погоди, - переводя дух, ответил узнавший их Собакин. - Отряд уже ушел. Вы с подводами? Берите две подводы и катайте скорее на Песочный проулок. Там остались женщины и ребята. Сейчас Соломон Самойлов прибегал. Все уехали, а они остались. Оттуда поезжайте прямо к новому мосту. За мостом сбор. Дальше - на Кожуховку. А там наши.

Собакин быстро кинулся прочь и уже откуда-то из темноты крикнул Ефиму:

- Смотри... ты... боевой! Вы отвечать будете, если беженцы с проулка не попадут на место.

- Верка, - пробормотал Ефим, - а ведь это наши остались. Это Самойловы, Васильевы, мать с ребятами, твоя бабка.

- Бабке что? Она старая, ей ничего, - шепотом ответила Верка. - А Самойловым плохо, они евреи.

Крепко схватившись за руки, они побежали туда, где только что оставили две подводы. Но, сколько они ни бегали, сколько ни кричали, подводчик как провалился.