Размышления о всеобщей схожести и, так сказать, симпатии элементов, и в частности о том, что например строение петербургских "Крестов" в точности повторяет планировку аналогичного заведения "Санте" в Париже, и т.д., заставили его счесть, что если поезд и не пошел по круговой то окружающие виды, запустение и тоска, все равно повторяются настолько упрямо, как будто продиктованы робкой надеждой. Для Луки же, который ни в чем, ни в каких вещах не чаял, это была бездумная истома, внезапные двигательные спазмы, усиливающиеся по ночам, иначе бессмысленным. Бессонница одолевала и в сумерки, приливая к Луке как беспокойство, ощущение следующего этапа пути по расписанию, которое наползало незримым пунктиром в воображении и жгло под кожей, как татуировка. Едва тусклый во мраке туман за окном, и редкие светляки фонарей, зажигающие здесь и там яркие купины домов или сцен, от этой иллюминации выглядевших как аллегории, разыгрывали в поле перед Лукой ночные коляды, загадочные шествия ритуальных личин, минутные, мигающие, проносящиеся мимо. Он снова перечитывал парижский адрес на конверте, и клал обратно в свой нагрудный карман письмо от старого поэта, как будто еще раз обращаясь к мэтру. Это был заграничный, далекий, но очень реальный адрес; и поэт, которого Лука никогда не видел, поэтому был для него живым ощущением того смысла, - скрытого, позабытого в безысходной физиологии окружающих за окном идей, - который все же существует, создавая мир воображаемый, быть может, однако порядочный - мир, связанный с ним, Лукой, и чудом достигающий его как бы из небытия. (Лука не знал, что Эдуард Родити, о котором он думает, умер в Париже, в мае, за несколько месяцев до происходящего. Поэт, родившийся и живший как странник, теперь обращается к нашему другу в его неведении - не давая ответов, а только слепые помыслы, пока что не раскрывающие живой боли и всей бесконечности предстоящей дороги.