Скорее всего это было табло часов на высоте неизвестной башни или холма, своим возникновением заставившего воображаемый Лукой пейзаж опять запульсировать, ломаясь и вспучиваясь. Это табло снова мигнуло, и минуты пошли. Вопреки тому, чего ожидал Лука, или же благодаря его возбуждению от сырого воздуха, - их отсчет выглядел скоро, едва ли не нарастая во взвешенной измороси под все тот же неизменный гул. Зеленый глаз мерцал, цифра билась, как тик на виске - но эта невероятная скорость отсчета времени ничего не меняла вокруг: она даже не торопила рассвет, и поезд все так же курился паром у своего перрона, а жестяной голос из репродуктора тягуче, как муэдзин, созывал пассажиров, распугивая последних торгашей.

Теперь железнодорожные пути вышли, должно быть, к некоторому побережью: во мраке за испариной стекла Луке удавалось различать смутное, но безошибочное волнение; неверное однообразие вроде бы кишащего в тумане поля вдруг прорезали черные острова в деревьях, фантастические сумрачные формы, - такие же, как от нагара свечи, образующего магические фигуры, - наплывами на его камышовом берегу, который потом резко свернул за непроглядную тьму, кажется, леса - расступившуюся сразу, как полынья.

Лука очнулся наутро; точнее сказать - внезапный сильный толчок и тут же рассвет, неожиданно застывший за окном в пейзаже замшелого на солнце откоса над сосновым перелеском, - не убегавшем мимо, а напротив, раскрывшем вдали голубую полоску водного горизонта, - такое чудесное пробуждение из забытья, поневоле слившегося с бесконечной морокой пути, заставило Луку вскочить без памяти, вглядываясь и прислушиваясь. Поезд очевидно и непонятно стоял. В вагоне разговаривали, что там (впереди) кажется, задавили кого-то: что правда, группа людей в синей и серой униформе прошла мимо по коридору, и на одном из них был белый халат.