- Трудно передать словами, что тут случилось со мной,- рассказывал Виктор Алексеевич.- Прошло лет тридцать, но я как сейчас вижу: все дрогнуло, все небо, со всеми звездами, вспыхнуло взрывами огней, как космический фейерверк, и я увидал бездонность… нет, не бездонность, а… будто все небо разломилось, разодралось, как сверкающая бескрайняя завеса, осыпанная пылающими мирами, и там, в открывшейся пустоте, в не постижимой мыслью бездонной глыби…- крохотный, тихий, постный какой-то огоннек, булавочная головка света, чутошный-чутошный проколик! И в неопределимый миг, в микромиг.. не умом, я постиг, в чем-то… каким-то… ну, душевным, что ли, вот отсюда идущим чувством?..- показал он на сердце,- что исследовать надо там, та-ам, в этом проколике… .но - и это самое оглушающее! - и там-то… опять на-ча-ло, начало только,- все такое же, как и это, только что разломившееся небо! Меня ослепило, оглушило, опалило, как в откровении: дальше уже н е л ь з я, дальше - конец человеческого, предел.

Это был обморок, от переутомления, от перенапряжения мысли и зрения, может быть - от чрезмерного куренья, от дохнувшей в него весенней ночи. Он увидал себя на полу, лицом в полуосвещенный потолок. В открытую форточку вливался холодный воздух. Он поднялся, совсем разбитый, и поглядел в небо с неопределимо тревожным чувством. Звезд уже не было: так, кое-где, мерцали, в сквозистой ватке наплывающих облаков. Все было обыкновенное, ночное.

Это был обморок, продолжавшийся очень долго: часы показывали половину второго.

После он вспоминал, что в блеске раздавшегося неба огненно перед ним мелькали какие-то незнакомые «кривые», ж и в ы е, друг друга секущие параболы… новые «пути солнца»,- новые чертежи небесной его механики. Тут не было ничего чудесного, конечно, рассуждал он тогда, а просто-отражение света в мыслях: мыслители видят свои мысли, астрономы - «пути планет», и он, инженер-механик и астроном-механик, мог увидеть небесные чертежи - «пути».