Ехали неторопко. Мазурик был в оглоблях - самая распоследняя коняга в колхозе.

У болота, в сосняке, кричали и улюлюкали ребятишки - не иначе как за молодой белкой гонялись, а со стороны новостройки, как на грех, тоже ребячий крик, да со смехом, с визгом, - похоже, Петр Житов шуганул бездельников. И, видно, очень уж горько от всего этого стало двойнятам - затаились позади сестры на телеге и ни слова.

Лиза попыталась развеселить их, вызвать на разговор об ученье, об их будущей жизни - раньше двойнята любили такие разговоры.

- Смотрите-ко, ребята, как вам повезло, - говорила она. - Во всей семье у нас ни у кого сроду не было паспорта, а у вас скоро целых два будет. Краса! Потом где захотел, там и живи - хоть в деревне-матушке, хоть на городах. Не зазнавайтесь только. Меня, может, потом и признавать не захочете, да?

Ребята не откликались.

Мазурик тащился еле-еле. Он и в молодости-то резвостью не отличался бывало, навоз возишь, не одну вицу обломаешь, а теперь, в старости, и вовсе от рук отбился. И особенно трудно было сладить с ним под вечер, да еще когда надо от дому ехать. И Лиза невольно подумала: вот лошадь, тварь бессловесная, к своей конюшне привязана, а что же говорить о Петьке да Гришке? Уж кто-кто, а она-то знает, как с родным домом расставаться. Не забыла еще, как отвозил ее брат в лес, на Ручьи:

Наконец добрались до Синельги.

Лиза торопливо, не глядя в глаза, обняла братьев - одного, другого, подтолкнула сзади:

- Чёсайте.

И не выдержала - расплакалась, когда двойнята, перебежав мост, вдруг оглянулись и замахали ей руками.