В то время, когда Лукашин переступил за порог кабинета, жаркого, душного, выходящего окнами на юг, Фокин разговаривал по телефону.

На мгновенье вскинул черные прямые брови - не ожидал такого гостя! - но тут же заулыбался, закивал на стул возле стола и даже подтолкнул свободной рукой пачку "Беломора": кури. Это уже совсем по-подрезовски. Подрезов любил угощать своих подчиненных табачком, особенно в командировках - специально возил с собой курево, хотя сам и не курил.

Разговор у Фокина был с областью - Лукашин сразу это понял по той особой, можно сказать, государственной озабоченности на его молодом румяном лице и по тем особым словечкам, которые употребляют лишь в разговоре с высоким начальством: "Так, так... вас понял... будет сделано... не подведем..." Зато уж когда повесил трубку, дал себе волю: наверно, с минуту прочищал легкие шумно, как конь после тяжелой пробежки.

- Первый мылил, - с улыбкой сообщил Фокин. - Насчет первой заповеди... А как у тебя? Начал жать?

- Начал.

- И сенокос не забываешь?

- Кое-кого отправил на Синельгу.

Фокин кивнул за окно на солнце.

- Надо не кое-кого. Не прозевай. Бог для тебя специально не будет это колесо выкатывать. А как коровник? Покрыл?

До сих пор Лукашин отвечал и слушал как бы по обязанности: секретарь. Положено интересоваться. А тут вскинул голову: откуда Фокин такие подробности знает про ихний коровник? Вспомнил, как его, Лукашина, в прошлом году на бюро райкома песочили за то, что он сорвал обязательство, не закончил коровник к сроку?

- Ну-ну, по глазам вижу, - подмигнул Фокин своим черным хитроватым глазом. - Приехал насчет техники клянчить, так?

Лукашин только плечами пожал: Фокин ну просто читал его мысли! Именно за этим, насчет жатки, тащился он в район, ибо, раздобудь он эту самую жатку, меньше людей потребуется на поля, а раз меньше - значит, можно не прерывать работы на коровнике...