- Господи... а ежели ребеночек будет? - подняла голову Марфуша.

Клим смотрел на нее так, словно впервые видел.

- Ввечеру придешь? - хрипло спросил он.

- Господи, кто ж меня пустит? - она стала застегиваться.

- Приходи, как стемнеет... - Клим шмыгнул носом.

- Климушка, касатик, что ж таперича будет? - она вдруг прижалась к нему.

- А ничаво не будет... - пробормотал он.

- Ой, побегу я... - забормотала она.

- Ступай, я опосля... - Клим сумрачно покусывал веточку.

- Сзади не мокро на подоле?

- Не-а...

Я стал пятиться от шалаша, повернулся и побежал к дому.

Увиденное в шалаше потрясло меня так же, как и драка в овраге. Я понял всем своим маленьким существом, что и то и другое - очень важно для людей. Иначе бы они не делали это с такой страстью и силой.

Про деторождение вскоре я узнал от брата Вани. После чего сцена в шалаше обрела еще одно измерение: я понял, что дети рождаются от тайного кряхтения, которое тщательно скрывается ото всех. Ваня поведал мне, что детей делают только ночью. Я стал прислушиваться по ночам. И однажды, проходя мимо родительской спальни, услышал те же стоны и кряхтенье. Вернувшись к себе в постель, я лежал и думал: какое это все-таки странное занятие - делать детей. Одно было непонятно - почему это скрывается?

Утром за завтраком, когда Марфуша, Клим и старый папин слуга Тимофей обслуживали нас, а сидящие за столом, как обычно, обсуждали фронтовые сводки, я вдруг спросил:

- А у Марфуши будет ребенок?

Разговор стих. Все посмотрели на Марфушу. Она в этот момент держала фарфоровую чашу, из которой седовласый и мясистоносый Тимофей с неизменным страдальчески-озабоченным выражением лица раскладывал уполовником по тарелкам манную кашу. Клим, стоя в углу столовой у самоваров, наполнял чаем стаканы. Марфуша покраснела сильнее, чем тогда в шалаше. Чаша в ее руках задрожала. Клим косо глянул на меня и побелел.