Жена Смородина, когда он рассказывал об этом, засмеялась. Она смеялась беззвучно, и опять же - вроде себе, своим мыслям. Посмеялась и покачала головой, как делают, когда даже ничего говорить не хочется на глупость. Смородина этот ее смех сильно воодушевил. Он встал и заходил по шестиметровой кухне, да так быстро поворачивался, что полы его халата распахивались, видны были кривые волосатые ноги.

- Авиабомбы, да! - начиненные молоком и здоровьем! Когда они обрушиваются на людей, они сеют... так сказать, кровь с молоком. Пусть бьет меня такая бомба по кумполу - на здоровье!

- Про Вьетнам надо было, - подсказала жена.

- Что про Вьетнам? - не понял Смородин. И остановился.

- Там - смерть, здесь - молоко. Он бы завизжал от восторга.

- Не сообразил, - Смородин двинулся было, но опять остановился. - А если вообще - триптих такой: бомбежка - раз, кладбище - два и вымя в облаках... А?

Жена, не меняя задумчивого выражения на лице, посмотрела на мужа. Спросила:

- Зачем?

- Ну, триптих такой...

- Это же не музей.

- Ну да, - согласился Смородин.

- Чем закончилось с вымем-то?

- Переделал! - как-то даже весело воскликнул Смородин. - Пусть кушают примитив. Я теперь пришел к выводу, чем хуже, тем для них лучше, - и Смородин гордо посмотрел на жену. Жена тоже посмотрела на него и кивнула головой. И в глазах ее темных померцал слабый свет ласки.

- Ты таких слов не говорил, - сказала она.

- Я их говорю!

- Ты их не говорил, - упрямо повторила смуглая жена.

- Не понял, - признался Смородин. И вынул изо рта мундштук.

- Твой начальник никогда не слышал от тебя таких слов. И соседи не слышали. И никто. Иначе ты ничего не успеешь сделать.

- А-а! - дошло наконец до Смородина. - Ну, это само собой. Это я секу.

- Надо, чтоб у них потом отвисли челюсти.