Видно было, что он не ранен, но винтовки у него не было и с пилотки сорвана звездочка.

- Винтовка-то у тебя где? - спросили его.

- Винтовка? - повторил этот странный человек. И вдруг озлился. - Вы, наверное, еще там не бывали! Вот как побываете, как он вас трепанет, тогда вспомните царя Давида и всю кротость его...

И, как рыба на берегу, открывал рот, заросший давно не бритой щетиной.

- Дурак! - сказал ему раненый. - Это ж сибиряки. Чего ты их пугаешь? Чего ты агитацию тут разводишь, гад?

А один сибиряк брезгливо взял странного этого человека за шиворот и спихнул с обочины в кювет, заваленный грязным снегом.

- Что ж на русского хуже, чем на немца, бросаетесь? - закричал этот странный человек, снова выползая на шоссе.

- Какой ты русский! - сдержав ярость, сказал ему сибиряк, спихнувший его. - Ты чурка с глазами. Я таких русских из глины мог делать. По три копейки за штуку. Руки только марать не хочу, а пулю жалко...

И странный человек ушел в туман.

Барыкин отпираться не стал. Он признался, что все примерно так и было тогда, в начале зимы.

Он был напуган, отстал от своей части, потерялся в лесу. Пошел в Москву. Говорил людям - вышел, мол, из окружения.

Народ жалел его. Угощали, потчевали чем придется. Одна баба пяток яиц ему дала. Дома, может, у нее дети, а она ему пяток яиц даром.

- На, пожалуйста, дорогой товарищ, ежели ты наш защитник, красный армеец. У меня свой мужик там мается. Или уже нету его в живых... Помяни его. Больше подать нечего.

Было стыдно Барыкину, но яйца он взял и пошел по Москве, разглядывая ее во всех подробностях.

А подробности жизни московской тогда были у всех на виду.

День и ночь ревели и выли над Москвой тревожные сирены, извещая народ о налетах немецких самолетов. И два раза Барыкин был свидетелем бомбежки, когда рушились высоченные здания и пылали пожары от зажигательных бомб.