человеке, недостаточна, чтобы сделать

целую булавку или целый гвоздь, и

истощается на то, чтобы сделать кончик

булавки или шляпку гвоздя. Правда, что

хорошо и желательно делать много булавок в

день; но если бы только мы могли видеть,

каким песком мы полируем их - песком

человеческой души, то мы бы подумали о

том, что это тоже и невыгодно.

Можно заковывать, мучать людей,

запрягать их, как скот, убивать, как

летних мух, и все-таки такие люди в

известном смысле, в самом лучшем смысле,

могут оставаться свободными. Но давить в

них бессмертные души, душить их и

превращать в гниющие обрубки младенческие

ростки их человеческого разума,

употреблять их мясо и кожу на ремни для

того, чтобы двигать машинами, - вот в чем

истинное рабство. Только это унижение и

превращение человека в машину заставляет

рабочих безумно, разрушительно и тщетно

бороться за свободу, сущности которой они

сами не понимают. Озлобление их против

богатства и против господ вызвано не

давлением голода, не уколами оскорбленной

гордости (Эти две причины производили свое

действие всегда; но основы общества не

были никогда так расшатаны, как теперь).

Дело не в том, что люди дурно питаются, но

в том, что они не испытывают удовольствия

от той работы, посредством которой они

добывают хлеб, и потому они смотрят на

богатство, как на единственное средство

удовольствия.

Не в том дело, что люди страдают от

презрения к ним высших классов, но в том,

что они не могут переносить свое

собственное к себе презрение за то, что

чувствуют, что труд, к которому они

приговорены, унизителен, развращает их,

делает их чем-то меньше людей. Никогда