Когда пришло время следующей кормёжки, я оставил их без еды. Всех до единого. "Забыл" спустить к ним кастрюлю с картошкой. Бродяги тут же скумекали, что к чему, и в тот же вечер избили непокорную, посмевшую идти против "коллектива".

На следующий день её истеричный, с хрипотцой, голосок уже вплетался в общий хор утреннего приветствия. Поднятая кверху мордашка, некогда смазливая, нынче же осунувшаяся, землистого цвета, в фингалах и кровоподтёках, тупо твердила заученные фразы. Что ж, урок, который я им преподал, был усвоен: преступил закон один - отвечают все. Всё очень просто и, главное, эффективно. Однако успех следовало закрепить: жратвы в тот раз они так и не получили. Нарушать график кормёжки я был не намерен.

Вечером по обыкновению я возвращался под кров моей вдовушки. Сам не знаю почему, но меня тянуло сюда, словно пчелу на мёд (чуть было не сказал: как муху на дерьмо). Здесь я отдыхал, и душой, и телом. Оттягивался на полную катушку. Сбрасывал шкуру хозяина и становился простым смертным. Маленьким беспомощным ребёнком, которого - я знал это - и напоят, и накормят, и спать уложат. Бывали дни, когда я вдруг остро чувствовал: мне это необходимо. Без этих переключений у меня бы точно крышу сорвало.

Никогда за собой не замечал любви к детям, а тут внезапно что-то во мне проснулось. Поначалу-то мне до хозяйской дочки было всё равно что до фонаря, не замечал я её, словно и не было её вовсе. А потом сдружился с нею, даже привязался. Долгими летними вечерами раскладывали с ней кубики, строили из книжек домики, играли в "Денди". Иногда водил её гулять, катал на качелях, кормил мороженым и чипсами. Но больше всего любила она ходить в детский парк, где была масса всяких аттракционов, каруселей и других подобных забав. Здесь она забывала обо всём на свете. А я... я радовался вместе с нею, сам не знаю чему. Просто мне было легко с этим пятилетним несмышлёнышем, легко и свободно. Слыша её задорный смех, видя весёлый блеск в благодарных глазёнках, я словно очищался от грязи, слой за слоем соскребал её со своей души.