Спину-то, как доску, так всю, знаешь, мне и выставил. Страх меня обуял смертный, некогда, вижу, думать-то, поднял дубину-то да как свистну его вдоль по хрипу, со всего, знаешь, с размаху. Так он и повалился, и руки в стороны растопоршил. Лежит ничком, словно лягушка какая. Хоть бы он вскрикнул али повернулся - ничего. Только екнул да разочек вздохнул, а я ударился что есть поры мочи. Насилу добег до села. Страсти такой набрался, что и не приведи ты мать царица небесная злому татарину, Мы посмотрели на атлетическое сложение хозяина и переглянулись.

- Что ж, назад-то как шел: не было его?

- Не было. Должно, уполоз в лес.

- А не прикончил ты его часом?

- Когда? Опосля?

- Нет. Как ударил-то?

- Господи знает. На моей душе грех, коли что сталось. Только я не хотел; я и старикам сказал и попу каялся. Старики велели в те поры молчать, а поп разрешил причастие. "Ты, говорит, этому не причинен" - питинью, одначе, наложил. Ну, только тела тут нигде не находили, - прибавил он, помолчав. - Я года с два все опасовался, думал, на вину опять как бы не оказался где; нет. Так и сгинул. Теперя уж, сла-те господи, ничего.

- Где ж бы ему деться? - проговорил наш торговый крестьянин.

- А кто его знает, може товарищи справди были, убрали, должно, ответил старик.

Ужин кончился, мы чай тоже отпили.

- Пойдем, вдвинем тарантас, - сказал сын отцу, и вышли.

- Где будете спать? - спросила баба, - в избе аль на дворе?

- Где там на дворе-то у вас?

- Да все вон больше на сене ложатся проезжие.

- А! ну и ладно.

Мы вышли на двор. На небе показались звезды, ночь была теплая. По двору ходила корова, в углу отфыркивались лошади. Мужики двинули тарантас и заперли ворота.

- На сено, купцы? - спросил молодой хозяин.