- Вот и хорошо, - сказал высокий мужчина, кончая перевязку. - Три дырки настоящих, а в голову - так, царапина. Через месяц зарастут, или я - не Сташинский. - Он несколько оживился, быстрей зашевелил пальцами, только глаза смотрели с тем же тоскливым блеском, и правый - однообразно мигал. Мечика умыли. Он приподнялся на локтях и посмотрел вокруг. Какие-то люди суетились у бревенчатого барака, из трубы вился синеватый дымок, на крыше проступала смола. Огромный черноклювый дятел деловито стучал на опушке. Опершись на посошок, добродушно глядел на все светлобородый и тихий старичок в халате. Над старичком, над бараком, над Мечиком, окутанная смоляными запахами, плыла сытая таежная тишина. Недели три тому назад, шагая из города с путевкой в сапоге и револьвером в кармане, Мечик очень смутно представлял себе, что его ожидает. Он бодро насвистывал веселенький городской мотивчик - в каждой жилке играла шумная кровь, хотелось борьбы и движения. Люди в сопках (знакомые только по газетам) вставали перед глазами как живые - в одежде из порохового дыма и героических подвигов. Голова пухла от любопытства, от дерзкого воображения, от томительно-сладких воспоминаний о девушке в светлых кудряшках. Она, наверно, по-прежнему пьет утром кофе с печеньем и, стянув ремешком книжки, обернутые в синюю бумагу, ходит учиться... У самой Крыловки выскочило из кустов несколько человек с берданами наперевес.

- Кто такой? - спросил остролицый парень в матросской фуражке.

- Да вот... послан из города...

- Документы? Пришлось разуться и достать путевку.

- <... При... морской... о-бластной комитет... социалистов... ре-лю-ци-не-ров...>, - читал матрос по складам, изредка взбрасывая на Мечика колючие, как бодяки, глаза. - Та-ак... - протянул неопределенно. И вдруг, налившись кровью, схватил Мечика за отвороты пиджака и закричал натуженным, визгливым голосом:

- Как же ты, паскуда...