"...Потому, как тебе известно, воевали мы из-за лесу, и кодась Никанор добился ближающево коло деревни, то поставил там препарат и гонит самогонку..."

Это письмо Неретин спрятал в карман.

Третье письмо писал Стрюк из Самарки. Он извещал о том, что кошкаровские староверы убили в тайге несколько китайцев из-за корня "женьшень", и просил прислать следственную комиссию.

- Сволочи! - вслух подумал Неретин. - Солдат не давали, потому что религия не позволяет, а китайцев стрелять позволяет!

Он положил резолюцию: "В следственную комиссию".

На улице шумела толпа, но, углубившись в работу, Иван не обращал на нее внимания.

У него имелось еще одно послание, переданное сегодня утром проходящим охотником. Оно было нацарапано на бересте каким-то грамотным гольдом, страшно коверкавшим русский язык. Гольд доводил до сведения власти, что волостной объездчик в последний объезд обобрал все панты соотечественников гольда, живших по Садучару. Стояло несколько подписей, нацарапанных той же рукой, и одна подпись - "Тун-ло" - рукой обладателя этого имени.

"Фамилию писать у Жмыхова научился", - подумал Неретин. Подпись Тун-ло говорила о правильности извещения, потому что старик не умел лгать. Неретин пожалел, что не сорганизовал до сих пор милиции. Он решил арестовать объездчика сам, сегодня же, и направить в уезд с солдатами, сопровождающими почту.

- Иван Кириллыч, ты сход скликал? - спросил его сторож.

- Нет, а что?

- На улице гудут...

Неретин встал, прислушался и только тогда понял, в чем дело.

У уличного крыльца гудел народ, и громче всех гнусавил мельник Вавила. Иван вспомнил его провалившийся нос, слезливые глаза и сразу ожесточился, как, бывало, на фронте перед боем.

- Што он, мать его за ногу, - тянул в нос Вавила, - зазнался, што ли, забыл, што народом избран!

- Ему бы только с хвершалихой путаться, - поддержал кто-то.