Желаю я ее получить. Барчук ничего не смыслит: взял да и поменялся, а потом рассмотрел — и в слезы… "Отдай!" плачет. А я ему: "Нет, говорю, не отдам, потому что ты видел, что покупал. Назад не ворочают. Где у тебя глаза были?.." По-базарному поступаю… Максим Петрович пьяный сидел-сидел, слушал-слушал, да шарах меня за волосы с печи… "Мошенник! вор!.. С каких лет мошенничаешь!.. И без тебя много мошенников!.." Да за ухо… за ухо… Тут он меня щекотурил…. Цепочку отнял, шваркнул: "Краденую воруешь!.." С этого дня стал я его бояться… Страх почувствовал; боюсь встретиться; ан раз несу водку господам из конторы, он — валит с приятелями пья-а-аный. "Что такое? стой! Куда? Водка!.. Неси к нам… Там, брат (у дяди-то), за другой четвертью пошлют… Там есть на что выпить…" Тут они меня поволокли в свою квартиру: бедность непокрытая, тараканы… Я сижу, боюсь. "Чего ты? Холуй! Раб!.. С каких лет мошенничаешь!.." Поругали вторительно, а потом сжалились. "Поди сюда, — говорит Максим Петрович. — Ты зачем мошенничаешь? Жить надо? Так нешто грабежом-то хорошо будет?.. Давайте книжку, я его обучу… Как ты думаешь, грамота лучше грабежу?" И сейчас стал меня учить. Тут я ничего не понял, потому пьяные они были; мало-мало погодя и сам к ним пошел… "Обучите", говорю. Там их много кутейников-то было: кто слово покажет, кто так что-нибудь… Я и нахватался, и не умею вам сказать, каким манером, только что стал я тут понимать, почему это наш брат в дырах, в лаптях, например. И в первый раз в голову мне влетело: "за что же, мол, этак-то?.." Разговоры ли ихние, Максим Петровича, или грамота, уж верно не могу объяснить, а что страсть сколько я разбойников вдруг увидал! И, может, господь мне и больше понятия бы дал, только что пошло вдруг во всем расстройство…

"С войны это расстройство пошло… Целые дни, бывало, стоишь на улице, смотришь, как везут на войну пушки да сабли. "Эдакие, — дивовался народ, — на человека страсти припасены!" Пошли тут наборы, мужики, бабы ревут, голосьба по всему городу.