Мы вышли из автобуса, спустились к реке, дошли шелестящей тропинкой до мостков, и дядя Жора в пять минут добыл лодку. Пьянющий мужичок, которому дядя Жора взялся внушить, что мы прибыли от Валентина Моисеевича и нам требуется лодка,несколько раз падал в мелкую воду, пытаясь артистически обвести рукой весь наличный маломерный флот, и дядька, налив ему стакан джина, оставил его в покое, посадив на пенек и отвязав первую попавшуюся лодку. Лодка текла, и было непонятно, кому ее возвращать.

-- Левый табань, правый загребай! -- скупо цедил команды дядя Жора, и лодка с шелестом въезжала в камыши. -- Салаги! -- не теряя капитанского достоинства, журил нас дядя Жора. -- Левый -- это не тот, кто от меня слева, а который сидит с левого борта. Выгребай назад. Дружно -- раз! Не брызгаться! Полный вперед! -- И подкалывал отца, не отпуская от глаз бинокля: "Какие у нас преподаватели, такие и студенты -- лево от права отличить не могут, а собираются коммунизм построить..."

Удивительно, но мы с отцом, прекрасно зная, кто считается левым и правым гребцом, не сговариваясь, решили, что дядя Жора попросту перепутал ракурс и сделали поправку на его утомленность джином и дорогой.

Над озером стоял туман, и дядя Жора, отпустив бинокль, принял решение держаться левого берега, который по его воспоминаниям был холмист и лучше подходил для лагеря.

-- Тут боровики размером с солдатскую каску, -- сказал дядя Жора, когда лодка, влажно шелестя песком, ткнулась в берег. -- И ни одного червивого. Вылезаем!

-- А змеи тут водятся? -- как бы между делом спросил я.

-- Ха! -- гордо сказал дядя Жора, словно он их и выращивал. -- Не змеи, а одно загляденье! Толстые, метра по полтора. Гадюки!