- Ну, я еще этого не вижу, да и удивляюсь, в чем вы это видите?

Тут наши политиканы и пошли:

- Как в чем? - говорят: - а во что вы ставите все эти подыски всей Европы при коварном нейтралитете Беконсфильда, виляньях Андраши и...

Словом, и пошли, и пошли. Все ему высчитали, чего от кого ждать, кому не верить и чего бояться. И свели опять к тому, что нынче-де уже не те времена, когда можно было во всем полагаться на силу да на отвагу, а нужен ум и расчет, да капитал. Что капитал - душа движения, и что где будет больше дальнозоркой сообразительности, тонкого расчета и капитала, на той стороне будет и горка. А у нас, мол, и ни того-то, и ни этого-то, да и жиды одолели: и в Лондоне жид, и в Вене жиды, страсть что жидов, и у нас они в гору пошли - даже и кормит нас подрядчик, женатый на Беконсфильдовой племяннице, да и самые славяне-то, за которых воюем, в руках венских жидов. Что же этого безотраднее: жид страшный человек, - он все разочтет, всех заберет в свои лапы и всех опутает.

Никанор Иваныч и рассердился.

- Ну вот, - говорит, - еще что вздумаете: уж и жид у вас стал страшный человек.

- А, разумеется, страшный, потому что он коварный, а коварство большая сила: она, как зубная боль, сильного в бессилие приведет.

А Никанор Иванович отвечает:

- А мы зубную боль заговорим.

- Да, да; вот это разве! Ну, так пошлите-ка казака "пошарить", где такого мастера найдете?

- А что же, казак, разумеется, найдет.

- Да; найдет он их, вот все равно как вашего чуфурляр-лафиту.

- А что же: надо веру иметь и ждать, и лафиту достанет.

И что же вы думаете. В эту самую минуту, как нарочно, к Плескунову бежит казак и подает бутылку, а на бутылке надпись: "чуфурляр-лафит". Даже сам Никанор Иванович смутился и спросил:

- Где ты это спер, благодетель?

А казак отвечает: