Она очень гордилась своей красотой, своей стройностью, своими ногами и руками, своей кожей, а поэтому одевалась слишком прозрачно и часто принимала рискованные позы. Профессор, видимо, страдал от этого, и я однажды слышал, как он говорил:

«Лидочка, нельзя же так… ты почти голая!»

Лидия Михайловна не выносила никаких замечаний: все, что она делала, было прекрасно, оригинально и мило!.. Я думаю, что свои недостатки она знала хорошо, но была уверена, что даже недостатки ее имеют какую-то своеобразную прелесть!.. Так думают все женщины… Поэтому в каждом замечании, хотя бы самом осторожном и ласковом, она видела только желание оскорбить ее.

«Ну и прекрасно!» — ответила она.

«Что же тут прекрасного?» — тихо, с мучительным выражением бессилия сказал профессор.

«Все! — вызывающим тоном бессмысленно ответила она. — Хочу и буду!»

И прибавила, очевидно, на какое-то возражение, которого я не расслышал:

«Ну да, и разденусь!»

Я поскорее ушел.

В то время я уже не благоговел перед нею, а потому эти слова — голая, разденусь — пробудили во мне нечистое чувство. Я долго ходил по саду, смотрел на звезды, на темные деревья, а в темноте передо мной колыхалось нагое женское тело, ее тело.

Профессор окликнул меня. Может быть, он хотел убедиться, что я не слышал разговора, или ему самому захотелось пройтись, но он тихо пошел рядом со мною. Не помню, о чем мы тогда говорили, но под его серьезный тихий голос мне стало стыдно своих мыслей и страшно, что Он может догадаться о них.

Ложась спать, я напряженно и с юношеским энтузиазмом думал о том, как помочь этому человеку, как открыть ему глаза на его жену. Мне все казалось, что он просто обманывается на ее счет, не видит ее грубости, пошлости и легкомыслия. Я, конечно, был очень наивен в эту минуту, но мысли у меня были хорошие, светлые.