— Алик, алло!..Что же ты молчишь? — кричала в телефон моя мама. Надо же — из тайги, из глуши, а слышно, будто рядом. Петрова вырвала у меня трубку.

— Здравствуйте, тётя Тоня. Не беспокойтесь, я за Аликом присмотрю…

Я тогда подумал, что кранты, жизнь кончена. Но даже Петровой не удалось испортить наше путешествие, хотя и приходилось тащить всю дорогу то рюкзак Петровой, то саму Петрову, то ей гриву расчёсывать, которая стала от походной жизни как шерсть у овец, что нам попадались в горах.

Насчёт «овечьей шерсти» Петрова обиделась, схватила ножницы и оттяпала себе полкосы.

— Ну, доволен?

— Теперь как пугало огородное, — сказал я.

Петрова стянула волосы на затылке аптечной резинкой и стала вылитый Чипполино. Тогда она захныкала, чтоб я ей немедленно купил шляпу, как у Утёсова из «Весёлых ребят». В утёсовской шляпе Петрова стала похожа на солнечное затмение — в центре нечто круглое, дочерна загорелое, а вокруг — корона из лохматого белого войлока.

Зеркало у нас имелось одно на всех — у Малики, да и то просто пустая пудреница. Петрова в утёсовской шляпе в нём не помещалась, но то, что помещалось, так ей понравилось, что она эту шляпу больше не снимала, даже спала в ней. Спальный мешок застёгнут до подбородка, а снаружи — голова в шляпе.

— Слышишь? — Петрова высунулась из мешка. Голова в шляпе так и поворачивалась туда-сюда, будто локатор.

Слух у Петровой был феноменальный — подсказки она слышала с последней парты.

Ребята крепко спали, сопели. Тимур даже похрапывал. Снаружи трещали цикады.

— Что я должен слышать? Дрыхни, а то завтра домой поедем!

Обычно это действовало безотказно.

— Труба, — шепнула Петрова, — Слышишь? Нас кто-то зовёт.

— Почему нас?

Но пока я выпутывался из мешка, чтобы привязать её руку к своей, (что я иногда делал в воспитательных целях и ради страховки от петровских сюрпризов), Петровой и след простыл.