Но вот у меня в руках, на бумаге напечатан, не крестьянский, "по солнушку" живущий, а просто "газетный" день, и читая его, не можешь уловить, что именно связывает первую строчку газетного листа с последней? Афганистан, слух о санитарной комиссии, что, мол, будет заседать седьмого числа, что Сара Бернар продает свои юбки, осыпанные бриллиантами, что мещанин Каблуков, придя в трактир, потребовал рюмку водки и нож и, выпив водку, распорол ножом себе горло, объяснив потом в участке, что сделал это с тоски, "так как три месяца жил без прописки паспорта". За мещанином Каблуковым следует обширная кисейная, газовая статья о балете, за балетом плетется унылая-преунылая повесть о неурожае в западном углу Пирятинского уезда; далее еще более плачевное повествование о "кузьке", а за "кузькой" вдруг, как снег на голову, появляется блестящий посланник княжества Монако, и имея по правую руку "Кузьку", а по левую "Ищут (на первой странице) под вторую закладную", а на третьей — после сообщения о короле Альфонсе, который уехал в Сан-Себастьян, — "Ищут собаку", "Доктор принимает больных", "Акушерка с постоянными кроватями" и целая толпа "Ищу!", "Ищу!", "Ищу!", "Студент"… "Дом"… "Сбежал" и, наконец, сам "редактор-издатель".

Спрашивается, где же во всем этом газетном дне то главное, что дало бы мне возможность объяснить частности, причину их и порядок их следования в течение газетного дня? В деревне я могу понять, почему, например, вот эта баба теперь, в семь часов пятнадцать минут вечера, поднимается из-под горы с ведрами на плечах, — надо поить скотину, такое время. Но в газетном дне я не знаю, почему мне нужно знать, о чем будет 7-го числа рассуждать комиссия, и почему об этом меня необходимо известить при помощи прессы. Однако это совершенно непонятное и не имеющее смысла известие вторгается в мою голову без всяких резонов, вторгается в ту минуту, когда я все понимал, что видел перед собою, и заставляет меня без всякой надобности прервать правильное течение мыслей.