Дядя Боря опять прочел Петины мысли, захохотал и запел -- ни для кого, но обидно:

А-а-ана была портнихой,

И шила гладью.

Па-а-атом пошла на сцену.

И стала -- актрисой!

Тарьям-пам-пам!

Тарьям-пам-пам!

Нет, нельзя его выпускать из башни. , Мама вернулась к столу.

-- Деда кормили? -- Дядя Боря цыкая зубом как |и в чем не бывало.

Петин дедушка лежал больной в задней комнате, часто дышал, смотрел в низкое окно, тосковал.

-- Не хочет он, -- сказала мама.

-- Не жилец, -- цыкнул дядя Боря. И опять засвистел тот же гнусный мотивчик: тарьям-пам-пам!

Петя сказал "спасибо", ощупал в кармане спичечный коробок с сокровищем и пошел в кровать -- жалеть дедушку и думать о своей жизни. Никто не смеет плохо говорить про Тамилу. Никто ничего не Понимает.

...Петя играл в мяч у дальней дачи, спускающейся к озеру. Жасмин и сирень разрослись так густо, что и калитку не найдешь. Мяч перелетел через кусты и пропал в чужом саду. Петя перелез через забор, пробрался -открылась цветочная лужайка с солнечными часами посредине, просторная веранда -- и там он увидел Тамилу. Она раскачивалась на черном кресле-качалке, в ярко-черном халате, нога на ногу, наливала себе из черной бутылки, и веки у нее были черные и тяжелые, н рот красный.

Привет! -- крикнула Тамила и засмеялась, будто заплакала. -- А я тебя жду!

Мячик лежал у ее ног, у расшитых цветами тапочек. Она качалась взад-вперед, взад-вперед, и синий дымок поднимался из ее позванивающего мундштука, а на халате был пепел.

-- Я тебя жду, -- подтвердила Тамила. -- Ты меня можешь расколдовать? Нет?.. Что ж ты... А я-то думала. Ну, забирай свой мячик.

Пете хотелось стоять, и смотреть на нее, и слушать, что она еще скажет.