- Будет болтать-то,- хмуро возразила только что подошедшая Лаврусенчиха.Нам, бабам, чего ни случись - лишь бы языками помолоть. Я вот сама прошлый год чуть не померла. Помнишь?

- Не помню,- сказала Филипповна.

- А я помню. А как все случилось? Торговала я в городе молочком. Стою себе за прилавком, когда подходит она. "Почем, слышь, молоко?" - "Да как у всех,говорю,- по три рубля".- "Чтой-то больно дорого",- говорит. "Куда уж,говорю,- дорого. Ты бы, слышь, сама походила бы за коровой, да поубирала бы за ней, да сена бы на зиму припасла, а потом, может, и задаром отдашь молочко". А она в этот момент на меня как глянет: "Неужто Марья Лаврусенкова?" - "Я самая",- говорю. "А меня неужто не признаешь? Я ж прошлый год у вас в Климашевке, почитай, целый месяц жила. Давненько не виделись".- "Давненько",говорю. А сама про себя думаю: "Я тебя и сейчас бы не видела, кабы ты не пришла". А она меня давай нахваливать: "Уж ты, слышь, и справная стала, и гладкая, и на личность вся розовая, прямо кровь с молоком". А сама как зыркнет на меня своими глазищами, как зыркнет. Мне сначала будто и ни к чему. А потом я подумала: "Ба-атюшки, так она ж меня сглазит!" И сразу в сердце у меня будто что оборвалось. Схватила я свои бидоны и, даром что за место было уплочено, кинулась на автобус. Да насилушки до дому добралась. Да потом цельну неделю пролежала. Спасибо, люди добрые бабку из Мостов призвали, и она меня заговором да студеной водой выходила. Вот как бывает, - заключила Лаврусенчиха и снисходительно посмотрела на Филипповну.

Потом она склонила голову набок и прислушалась. За окнами очкинской хаты голосила вдова.

- Густо орет,- строго сказала Лаврусенчиха, - густо. Помню, матушка моя, как брат ейный, дядя мой значит, в крушение попали, так она уж так убивалась, так кричала.