Вспомнив все это, Николай решил искупить свою вину перед Афанасием и сделать ему такой гроб, каких еще никому не делывал.

Закрепив в верстаке доски, он обстругал их кромки, сначала рубанком, потом фуганком с двойной железкой, и сделал это так хорошо, что доски смыкались краями без всякого зазора.

Потом он позавтракал, сходил в контору и, взял отгул за позапрошлое воскресенье, работал без перекура до двух часов.

В два часа в сарай вошла его жена Наташа и позвала обедать.

- Успеется,- сказал Николай, вытаскивая из кармана измятую пачку "Прибоя".- Погляди лучше, чего сделал,- он небрежно кивнул в сторону готового гроба.

- Чего на него глядеть? - возразила Наташа - Гроб, он и есть гроб. Ящик.

- Эх ты, ящик,- обиделся Николай.- Не пойму я тебя, Наташка. Живешь с плотником вот уж почитай пятнадцать лет, а никакого интересу к его работе не имеешь. Да, может, этот ящик ("И слово-то какое нашла",- подумал он про себя) на шипах "ласточкин хвост" связан. Да разве ты в этом что понимаешь? Тебе все равно, что "ласточкин хвост", что прямой шип, что на мездровом клею, что на клейстере.

У Николая была одна странность. Любимым предметам собственного изготовления он давал человеческие имена и разговаривал с ними. Имена выбирал в созвучии с названиями изделий. Например, стол, который стоял на кухне, он звал Степой, а резную полочку возле рукомойника Полей. Гроб по ассоциации со словом "ящик" он назвал Яшей.

- Ты, Яша, не обижайся,- сказал он, когда жена ушла. - Баба, она, известно, дура. У ней нет понимания, что ты, может, как Большой театр, один на весь Советский Союз. Ну ничего. Вот мы тебя еще лаком покроем, хоть ты и сосновый. Будет на что поглядеть. Конечно, ежели кто понимает.