Словом, Иван Абрамыч был старожилом кулачных боев города N и совмещал в своей голове всю историю их. В настоящую пору он протежирует Салищеву, приписывая только себе возможность понимания этой удивительной натуры, которая имеет странную привычку дрожать и бледнеть не только перед дракой, но и перед курицей. Любопытно и омерзительно видеть, каким образом Иван Абрамыч откапывает в этой кроткой натуре зверские и буйные свойства.

При появлении его в горнице спор из-за собаки орловского портного затих. Иван Абрамыч, пыхтя и отдуваясь, прошел прямо к столу, тяжело опустился на стул, снял картуз и вытер совершенно лысый лоб и темя платком. Пока шло пыхтенье и оханье мецената боев, публика старалась сохранять тишину.

— Квасу! — хрипло проговорил Иван Абрамыч.

Явился квас.

— Да посвежее, черти! Что ты мне помои-то тычешь? Где Петр? Позови Петра…

— Здесь-с!

— Дай, братец, квасу… Чорт знает что такое! Со льдом, льду побольше! Поживей!

Петр исчез.

— Льду! — гаркнул ему вслед меценат.

— Да где же Коська?

— Он здеся-с! Константин! Салищев! Зовут! — высовывая голову в окно, крикнуло несколько человек.

Явился Салищев. Физиономия его была болезненно утомлена. Он неуклюже и робко поклонился своему патрону и стал у притолоки, повертывая в руках свою шапку.

— А-а! — отрывая губы от ковша с ледяным квасом, простонал Иван Абрамыч и снова впился в прохладительный напиток.

Наконец меценат оставил квас, крякнул, перевел дух и, после некоторого упорного молчания, проговорил:

— Кто твой супостат-то?

— Галкин-с, — ученическим тоном отвечал Салищев.

— А-а! Ну, что же ты, как думаешь?

— Да что же! дело божье!

— Справедливо!.. На враги же победу и одоление… Так!..

— Как бы его Галкин ноне не тово? — проговорил кто-то.