Молчанов (вспыльчиво). Убирался бы ты отсюда, Иван Николаич, поскорее к своим славянским братьям и не мешал бы нам свои русские лапти, на оборы поднимать. Что это такое? Про что вы встолковались? Я так хочу? Понимаете, я так хочу! Я нахожу, что наши рабочие получают мало. Я хотел прибавить им вы воспротивились. Из этого простого желания вы сочинили и распустили слух, что я у вас хочу лучших работников хитростью отбить, а потом опять сбавлю цену ниже нынешней. Мастеровые вам поверили... Что ж, на вашей улице праздник. Победители не судимы.

Колокольцов. То-то, я говорю, друг мой, надо знать нашего человека.

Молчанов. Черт его бери, нашего, не нашего: мне все ровны люди. Я знаю, что они голодны, и их голод мне мешает обедать спокойно. Я им сказал одно, чтобы они составили артель, чтоб сами поручились мне за целость материала, а я отпущу смотрителей и раздам смотрительское жалованье рабочим. Кажется, я вправе это сделать.

Колокольцов. Нет, не вправе.

Молчанов. Отчего?

Колокольцов (не знает, что сказать). Мм... м...

Мякишев. Да ты общественный человек, или тебя под крапивой индюшка высидела?

Колокольцов. Да, да! ты ведь не Фридрих Великий, чтоб каждому жареную курицу мог к обеду доставить. Да и тот не доставил.

Молчанов. Извольте разбирать, пожалуйста: то социалист, то Фридрих Великий.

Мякишев. А больше всего, скажу я тебе, зять, ты шут.

Молчанов. Как это шут?

Мякишев. А так шут, коли ты на общую долю даешь, что еще самому годящее. Можно пожертвовать, кто говорит, мало ли купцы на что жертвуют, да только ведь жертвуют, так с умом жертвуют, с выгодой: или для ордена, либо что совсем нестоющее. А ты, накося, от себя рвешь, да на мир заплаты шьешь.

Колокольцов. Да; ведь именно прежде всего все мы, друг мой, мы общественные люди... Мы этим должны гордиться. Но мы несвободны - это самое первое... мы должны других слушаться... это наше коренное, наше русское... славянское...