- Вот видишь. Ты даже не знаешь пол своего внука.

- Я знаю, что это будет наполовину еврей.

- Ха! - коротко выдохнула она на другом конце провода.

Я, собственно, женился на ней когда-то из-за этого "ха!". Она, разумеется, не хотела и сопротивлялась, потому что она никогда ничего не хотела и всегда сопротивлялась, но я был очарован этим звуком. Не мог ничего поделать. Хотя разница в возрасте составляла почти десять лет. Не в ее пользу.

А может, наоборот, в ее.

- Ты где там? - сказал ее голос у моего уха. - Уснул?

- Я здесь, - вздохнул я. - Можно с тобой увидеться?

- Вот еще! Будешь плакаться на свою разбитую жизнь? Неудачники меня не интересуют.

Плюс, конечно, глаза Рахили. Куда без них? На один звук "ха!" я бы, наверное, не купился. Во всяком случае, не так бесповоротно. Но тут уж взыграло. Как у Иакова рядом с колодцем. Впрочем, Иакова внутри меня было всего лишь наполовину. Зато Лаванов снаружи вертелось достаточно.

- Как твой отец? Не согласился еще ехать в Америку?

- Я еду без него. Он умер.

- Очень жаль.

- Не ври. Ты всегда его ненавидел.

- Я?

- Да, ты! Антисемит несчастный.

Она помолчала и потом добавила:

- Можешь зайти. Только учти - у нас похороны.

Вот так. Значит, и здесь меня поджидала сюжетная рифма. Как в случае с моим педстажем и возрастом Натальи. Тем самым возрастом, которого надо достичь, чтобы заманить меня на какие-то чужие нелепые похороны и сказать: "Я ухожу от тебя".

А до этого специально подстричься. И стоять там в этом подъезде с сигаретой в руках. И смотреть на меня. И говорить: "Я ненавижу похороны". И еще: "Я хочу, чтобы меня сожгли".

А я не хочу. Вообще не хочу умирать. Я не хочу, чтобы меня сжигали.

У Любиного отца на эту тему был большой сдвиг.

"Ни в коем случае не в крематорий!"

Это когда ему было меньше, чем мне сейчас.

"Папа, вам еще рано говорить об этом".