К закату солнца вся артель "убилась" за ивахинскими плотами. Под звуки унылой дубинушки бревна выкатывали на берег и руками втаскивали на подъемы. Скоро весь ивахинский лес высился в клади на крутояре, недоступный для шаловливой реки.

Потом опять загремела песня. Мокрые, усталые артельщики допивали последнюю четверть. Ивахин, потный, злой, но все-таки еще более довольный, переправился в последний раз на нашу сторону и умчался к селу; ветер размахивал полами его сибирки, а в обеих руках были посудины, на этот раз пустые.

Тюлин, еще более унылый, провожал его долгим взглядом.

- Ну что, побили? - спросил я у него.

Он перевел взгляд на меня и спросил:

- Кого?

- Да Ивахина.

- Не, что его бить...

Я с удивлением посмотрел на Тюлина, и в моем уме блеснула внезапная и неожиданная догадка: физиономия Тюлина припухла, а под глазом стоял фонарь, очевидно, новейшего происхождения.

- Тюлин, голубчик!

- Ну, что?

- Отчего у тебя синяк?

- Синяк... Да отчего ему быть синяку?

- Да ведь тебя, Тюлин, должно быть, били.

- Кто меня бил?

- Артельщики.

Тюлин задумчиво посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

- Разве-либо от этого... Да, слышь, и били-то не очень шибко.

Пауза, взгляд на меня, и во взгляде мелькающая догадка:

- Разве-либо не Парфен ли это меня саданул?

- Пожалуй, что и Парфен, - опять помогаю я медленному процессу нового приближения к истине.

- Беспременно Парфен. Такой, скажу тебе, вредный мужичишко - завсегда норовит как бы нибудь человека испортить...

Вопрос оказался достаточно разъясненным. Мне, правда, очень хотелось еще разузнать, каким образом гнев артели так неожиданно изменил свое направление, и артельная гроза, вместо Ивахина, обрушилась на совершенно нейтральную тюлинскую физиономию, но в это время с другого берега опять послышался призыв: